Правила, которых больше нет

Перечитывая «Евгения Онегина», почти каждый из нас пропускает одну строчку. Утро дуэли. Секундант Ленского спрашивает, где секундант Онегина, и тот отвечает: «Вот он: мой друг, monsieur Guillot». Гильо — его слуга-француз. Мы читаем дальше и идём к выстрелу. А современник Пушкина на этой строчке вздрагивал. Привести на дуэль лакея вместо секунданта — оскорбление, после которого поединок по правилам можно было и не начинать. Зарецкий, пишет Пушкин, «губу закусил». Для первых читателей в этом жесте умещалась целая сцена. Для нас — ничего.

Так бывает со многими книгами XIX века. Мы понимаем слова, но не понимаем поступков. Почему Кити так ждала приглашения именно на мазурку? Почему Николай Ростов обязан заплатить проигрыш немедленно, хотя семья разоряется? Почему визитная карточка с загнутым углом что-то значила? Почему Германн, у которого в руках был верный секрет, всё-таки проиграл?

Ответ один: у поведения, как у языка, есть грамматика. Дворянская культура говорила на ней так же свободно, как по-французски. Бал, визит, карточный стол и дуэль были не просто развлечениями и ссорами, а высказываниями. Опоздание, отказ, выбор партнёра в танце, выбор секунданта — каждое из этих действий значило что-то определённое, и все вокруг это понимали.

Эта грамматика исчезла вместе с людьми, которые на ней говорили. Но книги остались. Читать их без неё — всё равно что читать стихи на языке, в котором забыл половину слов: смысл угадывается, музыка пропадает.

Этот номер — попытка вернуть забытые слова. Мы пройдём по бальной зале, сядем за карточный стол, прочитаем словарь жестов и выйдем рано утром к мельнице, где Ленский ждёт Онегина. А в конце спросим себя о наших собственных правилах. Ведь через сто пятьдесят лет кто-то будет так же недоумевать, читая наши переписки: почему они так обиделись на точку в конце сообщения?

Редакция «Среди книг»