Граница темноты

В русской сказке герой рано или поздно уходит из дома. Он идёт через поле, потом через лес, и где-то в чаще стоит избушка на курьих ножках. Герой говорит ей заветные слова: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом». Внутри его ждёт Баба-яга.

Фольклорист Владимир Пропп заметил, что избушка эта стоит не просто в лесу, а на границе. Она повёрнута к герою глухой стеной, и, чтобы войти, её нужно повернуть. Сама Баба-яга с её костяной ногой словно принадлежит наполовину миру живых, наполовину миру мёртвых. Она сторожит вход в иное царство. Кто прошёл через её избушку, тот попал на другую сторону.

Своё и чужое

С этого и начинается страшное. Человек всегда делил мир на своё и чужое. Своё — дом, печь, двор, деревня, где всё знакомо и названо по имени. Чужое — лес, болото, перекрёсток, кладбище, заброшенная мельница. В своём пространстве человек защищён, в чужом им распоряжаются другие силы. Не случайно в народных поверьях опасными считались именно пограничные места: порог, баня на краю усадьбы, мост, перекрёсток дорог. О святочных гаданиях в бане и у зеркала мы говорили в номере «Снег»: гадали там, где граница тоньше всего.

У страшного есть и своё время. Днём мир принадлежит людям, ночью — нечистой силе. Ночь открывает границу, а крик петуха снова её закрывает. Поэтому в страшных историях так важны часы: полночь, когда всё начинается, и рассвет, когда всё должно кончиться. Кто не успел до петухов, тот остаётся по ту сторону.

Из сказки в роман

Литература получила эту древнюю карту мира по наследству и стала её перерисовывать. В 1764 году английский аристократ Хорас Уолпол выпустил «Замок Отранто» — роман, где в мрачном замке сходит с портрета предок хозяина, а во двор неизвестно откуда падает исполинский шлем. Книга вышла под видом перевода старинной итальянской рукописи, и с неё принято начинать историю готического романа. Лес и избушку сменили замок, подземелье, фамильный склеп. Граница переместилась внутрь дома: страшное поселилось в соседней комнате, за запертой дверью, в семейной тайне.

В России страшные повести вошли в моду в 1820–1830-е годы. Антоний Погорельский написал «Лафертовскую маковницу» — повесть о старухе-колдунье с московской окраины и её чёрном коте, который превращается в чиновника и сватается к её внучке. Пушкин прочитал её и написал брату: «Душа моя, что за прелесть бабушкин кот!» Страшное здесь соседствует со смешным, и это важная черта: страх и смех — два способа справиться с непонятным.

Было или показалось?

Но самое интересное случилось, когда писатели перестали прямо отвечать на вопрос, была ли нечистая сила на самом деле. В «Пиковой даме», о которой мы говорили в номере «Правила игры», мёртвая графиня подмигивает Германну из гроба. Подмигнула ли она? Или ему показалось, потому что он уже сходил с ума? Пушкин не отвечает. Достоевский много лет спустя назвал эту повесть верхом фантастического искусства как раз потому, что читатель до конца не может решить, вышла ли фантастика из души героя или тот действительно соприкоснулся с другим миром.

Литературоведы позже сделали из этого наблюдения целую теорию: фантастическое живёт, пока читатель колеблется между двумя объяснениями. Стоит ему окончательно поверить или окончательно не поверить — и страх уходит. Самое страшное не чудовище, а сомнение.

Безопасная опасность

Остаётся главный вопрос: зачем нам всё это? Почему люди, которые в жизни стараются избегать страха, сами идут к нему навстречу, открывая страшную книгу?

Одно из объяснений предложили философы XVIII века: опасность, увиденная с безопасного расстояния, доставляет особое удовольствие. Читатель в кресле переживает ужас героя и при этом знает, что лампа горит, дверь заперта, а книгу можно закрыть. Страшная история — это прогулка к границе, с которой можно вернуться.

Заметим, что так устроены и детские страшилки. Ребёнок, который рассказывает про чёрную руку и гроб на колёсиках, учится обращаться со страхом: вызывать его, держать в руках и побеждать смехом на последнем слове. Культура делает то же самое, только в большом масштабе. Рассказывая о нечистой силе, она очерчивает границы своего мира, проверяет их на прочность и снова возвращается домой — туда, где горит свет.

Какое место вашего детства казалось вам границей, за которую страшно заходить?