Что делает дом домом

Представим себе самый обычный переезд. Машина уехала, коробки стоят посреди комнаты, на полу лежит свёрнутый ковёр. Формально квартира уже наша: договор подписан, ключи в кармане. Но жить в ней пока нельзя, и дело не в том, что нет мебели. Дело в том, что у вещей ещё нет мест. Мы не знаем, где будет стоять чайник, на какую полку встанут книги, с какой стороны кровати окажется лампа. Первые дни после переезда человек занят странной работой: он не столько расставляет вещи, сколько назначает им места. И только когда эта работа окончена и рука в темноте сама находит выключатель, мы говорим: обжились.

Наблюдение кажется будничным, но в нём заключено определение, которое стоит запомнить. Дом — это пространство, в котором у каждой вещи и у каждого человека есть своё место. Поговорка «всякой вещи своё место» звучит как совет аккуратной хозяйки. На самом деле она описывает устройство дома точнее многих трактатов.

Проверим определение противоположным примером. Гостиничный номер может быть удобнее любой квартиры: в нём чисто, тепло, есть всё необходимое. Но места в нём ничьи. Чашка стоит там, куда её поставила горничная, а не там, где она стояла вчера и будет стоять завтра. Вокзал, больница, казарма устроены так же: это пространства, где человек остаётся временным гостем, даже если проводит в них годы. Мы ощущаем эту разницу безошибочно, хотя редко можем её объяснить.

Дом и антидом

Юрий Лотман, размышляя о прозе Булгакова, заметил, что пространство в его книгах делится на дом и антидом и это противопоставление проходит через всё творчество писателя. Лучше всего его видно, если поставить рядом две квартиры.

Первая — квартира Турбиных в доме № 13 по Алексеевскому спуску в Киеве, где происходит действие «Белой гвардии». Булгаков описывает её почти как опись: часы, книги, изразцовая печь, которая, по его словам, «грела и растила» детей, лампа под абажуром. За окнами 1918 год, город переходит из рук в руки, и никто не знает, кто войдёт в него завтра. А в квартире действует закон, сформулированный с почти молитвенной серьёзностью: «Никогда. Никогда не сдёргивайте абажур с лампы! Абажур священен».

Почему именно абажур? Потому что абажур — знак. Лампа без абажура светит не хуже, но это свет казённого помещения, свет допроса. Абажур собирает свет в круг над столом, и внутри этого круга возникает дом: люди, сидящие вместе, разговор, ужин. Пока абажур на месте, мир снаружи не может ворваться внутрь целиком. Сдёрнуть его — значит признать, что дома больше нет.

Вторая квартира — «нехорошая квартира» на Садовой из «Мастера и Маргариты». Формально это тоже жильё, с комнатами, мебелью и жильцами. Но жильцы в ней исчезают, вещи ведут себя странно, а хозяевами становятся гости. Это антидом: пространство, которое выглядит как дом, но не выполняет ни одной из его обязанностей. Рядом с бездомьем у Булгакова всегда стоит ложный дом. Дом Грибоедова, где помещается писательская организация, называется домом, но вместо тепла в нём ресторан и распределение дач. И не случайно один из первых героев романа — поэт, взявший себе псевдоним Бездомный.

Заметим, как точно работает здесь литература. Она не объявляет: этот дом хороший, а этот плохой. Она показывает, как ведут себя вещи и люди. В доме вещи стоят на своих местах и связывают людей друг с другом. В антидоме и вещи, и люди теряют места, и пространство становится враждебным, даже если в нём есть все удобства.

Когда дом становится раковиной

Было бы, однако, ошибкой думать, что дом тем лучше, чем прочнее он отделён от мира. Русская литература знает и обратный случай: дом, в котором человек так уютно устроился, что перестал из него выходить.

Илья Ильич Обломов проводит первую часть романа Гончарова, почти не вставая с дивана. На нём халат «из персидской материи, настоящий восточный халат», мягкий и послушный, как сам хозяин. Вокруг пыль, паутина, тарелка с остатками вчерашнего ужина. Казалось бы, перед нами предельный образ домашности: никто никуда не спешит, ничто не нарушает покоя. Однако читатель скоро замечает, что этот дом не живёт. Письма лежат нераспечатанными, гости приходят и уходят, а в самой квартире не происходит ничего.

Самое живое место в любой культуре — граница: там своё встречается с чужим и вынуждено с ним разговаривать. В доме такой границей служит порог. Через порог уходят на службу и возвращаются, через него входят гости и приносят новости. Дом, у которого порог перестаёт работать, превращается в раковину: снаружи он защищает, а внутри медленно останавливает жизнь. Обломовский диван — не крепость, а тупик.

Выходит, у дома две обязанности, и они противоречат друг другу. Он должен отделять человека от мира и при этом оставаться открытым миру. Стены без двери — тюрьма, дверь без стен — проходной двор. Дом — это равновесие между ними, и равновесие это приходится всё время удерживать.

Два дома сразу

Двадцатый век сделал переезд обычной частью биографии, и вместе с ним литература получила нового героя: человека, у которого два дома — и ни одного.

Эйлиш Лейси, героиня романа Колма Тойбина «Бруклин», уезжает из маленького ирландского Эннискорти в Нью-Йорк начала 1950-х годов. Её первый американский адрес — пансион, где хозяйка строго следит за порядком, а жилицы — за тем, кому какая комната досталась. Поначалу это классический антидом: чужие правила, чужая еда, письма из дома, после которых невозможно уснуть. Но постепенно Бруклин обрастает местами: магазин, где она работает, вечерние курсы, танцы в приходском зале, человек, который её ждёт. А когда обстоятельства возвращают Эйлиш в Ирландию, оказывается, что и прежний дом не стоял на месте. Он тоже готов принять её — но уже другую.

Тойбин показывает то, что знает каждый, кто хоть раз переезжал надолго. Дом не переносится целиком. Он заново собирается на новом месте из привычек, людей и маршрутов, а старый тем временем продолжает жить без нас. Эмигрант живёт на пороге в буквальном смысле: граница, которая для домоседа — просто дверь, для него становится главным местом жизни. Это тяжело. Но если вспомнить мысль о границе, именно здесь человек особенно ясно понимает, что такое дом, — потому что ему приходится строить его сознательно.

Дом без людей

Остаётся последний вопрос. Если дом — это места вещей и людей, что происходит с ним, когда люди уходят?

Роман Вирджинии Вулф «На маяк» отвечает на этот вопрос с удивительной смелостью. Первая его часть — один летний день в доме семьи Рэмзи на шотландском острове: гости, разговоры, обед, детская мечта поехать к маяку. Вторая часть, «Время проходит», — самая короткая в романе, а охватывает десять лет. Дом стоит пустым. Ветер шевелит шторы, плесень ползёт по книгам, сад дичает. О смертях близких сообщается коротко, почти в скобках, словно дом узнаёт о них последним. Потом старая уборщица миссис Макнаб открывает окна, вытряхивает пыль, и в третьей части семья возвращается.

Дом пережил своих жителей не потому, что крепки стены. Он пережил их потому, что сохранил места: место у окна, где сидела миссис Рэмзи, вид на маяк. Места оказались прочнее людей и вернули выжившим память.

Похожую историю, только прочитанную в обратную сторону, рассказывает Габриэль Гарсиа Маркес в «Ста годах одиночества». Дом Буэндиа в Макондо растёт вместе с родом: Урсула перестраивает и расширяет его, когда семья разрастается, и дом становится её летописью. Когда род угасает, дом ветшает, а в финале исчезает вместе с городом. Дом существует, пока есть кому помнить, кто где сидел за столом.

Вместо вывода

Попробуем собрать сказанное. Дом начинается не со стен, а с мест: у вещей и у людей должно быть своё положение, которое знают все живущие вместе. Дом нуждается в границе, но в проходимой. Порог, через который нельзя переступить, превращает дом в раковину, а дом без порога — в проходной двор. Дом можно потерять и построить заново, но строить его приходится сознательно, из привычек и людей. Наконец, дом хранит память дольше нас, если в нём сохранились места.

Ни одно из этих свойств не связано с адресом. Поэтому вопрос, с которого стоит начать этот номер, мы адресуем вам. Представьте свой дом и опишите его, не называя ни страны, ни города, ни улицы. Достаточно трёх деталей. Какие вы выберете? Запишите их — в заметке в конце этого текста или на полях любой книги. Нам кажется, что в этих трёх деталях окажется больше правды о доме, чем в любом почтовом индексе.

Редакция «Среди книг»