Из прекрасного далёка

Начнём с опыта, который легко повторить. Попросите знакомого описать характер города, в котором он прожил всю жизнь. Скорее всего, он растеряется: назовёт пробки, любимую кофейню, район, где вырос, — и замолчит. А теперь задайте тот же вопрос человеку, который провёл в этом городе неделю. Он ответит сразу и уверенно: «здесь все спешат», «здесь никто не улыбается», «здесь поздно ужинают». Возможно, он ошибётся в половине. Но заметим: он видит целое, которого не видит житель.

Дело не в поверхностности приезжего. Изнутри мир состоит из подробностей, и каждая подробность заслоняет соседнюю. Чтобы увидеть очертания, нужно отойти, как художник отходит от холста. Культура в этом смысле похожа на картину. Собственные правила кажутся ей не правилами, а просто жизнью, пока она не окажется рядом с чужими. Тогда выясняется, что ужинать в семь — это обычай, а не закон природы, и что слово «тоска» не так-то просто перевести.

Рим, улица Феличе

В марте 1837 года в Рим приехал двадцатисемилетний Гоголь. Позади были премьера «Ревизора», которую он пережил как неудачу, отъезд из России летом 1836 года, Швейцария и зима в Париже. Там его застало известие о гибели Пушкина. С собой он вёз рукопись, начатую ещё в Петербурге: историю о человеке, который скупает умерших крестьян. Сюжет, по словам самого Гоголя, подсказал ему Пушкин.

В Риме Гоголь поселился на улице Феличе (теперь Виа Систина) и с перерывами прожил в Италии несколько лет. Здесь была написана большая часть первого тома «Мёртвых душ». Книга, по которой поколения читателей узнавали Россию, с её дорогами, трактирами, усадьбами и губернским городом N, писалась среди фонтанов, кипарисов и античных руин.

Гоголь не видел в этом противоречия. Он не раз признавался друзьям, что о России ему лучше пишется вдали от неё. А в одиннадцатой главе поэмы сказал об этом прямо:

Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далёка тебя вижу.

Что же он видит? «Бедно, разбросанно и неприютно в тебе». Дальше следует длинный перечень того, чего в России нет: дерзких див природы, городов с дворцами на утёсах, арок, увитых виноградом, гор, уходящих в серебряное небо. Присмотримся к этому месту внимательнее. Россия здесь описана через отсутствие Италии, то есть через пейзаж, который в ту минуту был у автора перед глазами. Чтобы назвать своё, Гоголю понадобилось чужое. Это и есть взгляд со стороны в чистом виде: своё становится видимым только на фоне другого.

Что даёт расстояние

Первое, что даёт расстояние, — отбор. Издалека не видно мелочей, которые каждый день заслоняют главное. Остаётся то, что запомнилось, а запоминается характерное. Второе — обобщение. Гоголевские помещики сразу перестали быть частными лицами. Манилов, Собакевич, Ноздрёв, Плюшкин превратились в слова языка: мы и сегодня говорим «маниловщина», не вспоминая, откуда это слово. Так бывает только с образами, в которых автор увидел не человека, а тип.

Третье — целое. Финал первого тома, птица-тройка, летящая неизвестно куда, — картина, которую нельзя увидеть с обочины. Чтобы так написать дорогу, нужно смотреть на неё сверху и издалека. Гоголь смотрел из Рима.

Что расстояние отнимает

Но у той же оптики есть и обратная сторона. Издалека хорошо видны очертания и плохо видно движение. Страна, которую ты покинул, в памяти остаётся такой, какой была в день отъезда, а настоящая продолжает меняться.

Гоголь, кажется, понимал это лучше других. Во втором издании «Мёртвых душ», вышедшем в 1846 году, он поместил удивительное предисловие. Автор просит читателей присылать ему замечания, указывать ошибки, а главное — описывать случаи из жизни, людей, которых они знают, всё, что видели сами. Писатель, создавший самый известный образ России, просит у читателей подробностей. Взгляд издалека показал ему целое, а теперь не хватало увеличительного стекла.

Второй том давался ему мучительно. Летом 1845 года Гоголь сжёг его рукопись, потом начал снова, а в феврале 1852 года, за несколько дней до смерти, сжёг ещё раз. Причин было много: болезнь, тяжёлый душевный кризис, слишком высокая цель, которую он себе поставил. Но, возможно, была и наша. Первый том держался на памяти, и памяти хватило. Во втором Гоголь хотел показать Россию, какой она должна стать. Для этого нужно было знание настоящего, а его издалека не получишь.

Граница как место, где пишут

Гоголь здесь не исключение. Почти за полвека до него Карамзин проехал по Европе и написал «Письма русского путешественника». Книга о Германии, Швейцарии, Франции и Англии оказалась ещё и книгой о России: каждый раз, описывая чужой обычай, путешественник невольно сравнивал его со своим. Многие рассказы «Записок охотника», самой «русской» книги Тургенева, написаны во Франции. Тютчев двадцать два года прожил за границей и именно оттуда прислал стихи, которые потом стали хрестоматийными. «Идиот» Достоевского создавался в Женеве и Флоренции. А в XX веке, когда отъезд всё чаще означал, что вернуться нельзя, за границей были написаны книги, без которых русскую прозу уже не представить: «Жизнь Арсеньева», «Лето Господне», «Другие берега».

Заметим закономерность. Человек начинает понимать собственный язык, когда слышит вокруг чужой. Грамматики пишут для иностранцев, а словари составляют на границе двух языков. С культурой происходит то же самое: она описывает себя там, где встречается с другой. Граница — не только линия, которая разделяет. Это место, где своё приходится объяснять.

Две оптики

Так у литературы оказываются два зрения. Одно принадлежит тому, кто остался: оно видит подробности, перемены, живую речь, но с трудом различает целое. Другое — тому, кто уехал: оно видит очертания и смысл, но всё время рискует говорить о стране, которой больше нет. Ни одно из них не полно. Спор между ними — а мы увидим в этом номере, как яростно они спорили, — по сути спор двух оптик.

Может быть, самое честное, что может сделать читатель, — пользоваться обеими. И время от времени спрашивать себя: о каком месте мне легче думать издалека — и что я потерял, отойдя от него на это расстояние?