Обаяние зла

В 1928 году филолог Владимир Пропп разобрал сотню русских волшебных сказок и показал, что все они построены по одной схеме. В этой схеме есть место, без которого сказка не начнётся: вредительство. Змей похищает царевну, Кощей уносит невесту, мачеха выгоняет падчерицу в лес. Злодей у Проппа — не характер, а функция. Он нужен, чтобы герою было куда идти.

Кощею не нужна биография. Мы не знаем, почему он злой, и не хотим знать. Его смерть спрятана в игле, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук на дубе — и всё, что требуется от героя, — найти этот дуб. Сказочный злодей прост, как препятствие на дороге.

Партия дьявола

Но литература недолго удовлетворялась таким злодеем. В 1667 году английский поэт Джон Мильтон выпустил поэму «Потерянный рай» — о бунте ангелов и изгнании человека из рая. Мильтон был глубоко верующим человеком и писал, чтобы «оправдать пути Господни перед людьми». А читатели вышли из поэмы, восхищаясь Сатаной.

Его невозможно забыть. Падший, но не сломленный, он поднимается с огненного озера и говорит, что лучше царствовать в аду, чем служить на небесах. Рядом с ним ангелы кажутся бледными, а Бог — холодным. Через сто с лишним лет поэт Уильям Блейк объяснил этот парадокс одной фразой: Мильтон был настоящим поэтом и потому, сам того не зная, оказался на стороне дьявола.

Заметим, что здесь открывается главный закон литературного зла. Злодей привлекателен, когда он свободен. Добродетель часто подчиняется, а злодей бросает вызов. И читатель, сам того не желая, любуется не злом, а этой свободой.

Демоны и бунтари

Романтики сделали из этого целую эпоху. Байрон населил свои поэмы мрачными изгнанниками с тайным преступлением в прошлом — их так и назвали «байроническими героями». Лермонтов десять лет писал «Демона», в котором злой дух страдает от одиночества сильнее, чем от собственной злобы. А в предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов предупредил читателей, которые обиделись на Печорина: это портрет, составленный из пороков всего поколения.

Злодей стал зеркалом. В нём читатель узнавал собственные желания, которых стыдился.

Злодей, который спорит

Русская литература пошла дальше. У Достоевского злодеи не просто действуют — они доказывают. Раскольников строит теорию, по которой необыкновенному человеку можно убить. Свидригайлов, циник и сладострастник, рассуждает о вечности как о деревенской бане с пауками. Достоевский даёт злу лучшие аргументы, а потом показывает, куда эти аргументы ведут.

Заметим, что это самое опасное и самое честное, что может сделать писатель. Опасное — потому что читатель может поверить злодею. Честное — потому что победа над слабым противником ничего не стоит.

Банальность зла

А в XX веке выяснилось, что настоящее зло совсем не похоже на литературных демонов. В 1961 году философ Ханна Арендт наблюдала в Иерусалиме за процессом над нацистским преступником Адольфом Эйхманом, одним из организаторов уничтожения евреев Европы. Она ожидала увидеть чудовище, а увидела старательного чиновника, говорившего канцелярскими штампами. Её книга о процессе вышла с подзаголовком «Банальность зла».

Это открытие стало вызовом для литературы. Великий злодей с плащом и монологом оказался красивой выдумкой. Настоящее зло часто серое, скучное и исполнительное.

Зачем нам злодеи

И всё же мы продолжаем читать о злодеях. Может быть, потому что литература — единственное место, где зло можно рассмотреть изнутри и не стать его соучастником. Злодей в книге показывает нам, где проходит граница, и даёт почувствовать, как легко её перейти. Чем он обаятельнее, тем важнее этот урок.

Почему, по-вашему, злодеи часто запоминаются лучше героев?